— Но еще никогда по Америке не наносили такого удара, — закончил за него Джексон.

— Да. Самолет ждет нас. Переоденешься в полете. В данный момент форма одежды мало кого интересует.

Как всегда, мир был разделен временем и пространством, особенно временем, подумала бы она, если бы у нее был на это хотя бы один свободный момент. Такой момент, однако, редко выдавался. Ей было за шестьдесят, ее сухое тело согнулось под тяжестью многих лет работы, отданной на благо людей, причем положение ухудшалось оттого, что на смену приходило так мало молодежи. Как это несправедливо. Прошло столько времени с тех пор, как она пришла на смену другим, которые, в свою очередь, заменили предыдущие поколения людей, бескорыстно служивших страдающему человечеству. Теперь все изменилось и никто не пришел ей на помощь. Она постаралась отбросить эту мысль. Это недостойно ее, недостойно выбранного ею пути и, уж конечно, недостойно тех обещаний, которые она дала Господу больше сорока лет назад. Сейчас у нее возникли сомнения относительно этих обещаний, но она никому не признавалась в этом, даже на исповеди. Такое нежелание обсуждать возникшие сомнения беспокоило ее даже больше самих сомнений, хотя она смутно сознавала, что священник мягко отнесется к ее греху — если это был грех. Но грех ли это? — думала она. И все равно он исповедовал бы и простил ее, потому что он отпускал грехи всем, возможно, потому, что у него самого были сомнения, да и к тому же оба они достигли возраста, при котором человек оглядывается назад и задумывается о том, какой могла бы стать жизнь, несмотря на всю пользу, принесенную людям за многие десятки лет неустанной работы.

Ее сестра, ничуть не менее религиозная, выбрала самое распространенное занятие в жизни и стала бабушкой, и сестра Жанна-Батиста не раз задумывалась над тем, что бы это значило. Она сделала выбор очень давно, еще в юности, насколько ей удавалось припомнить, и подобно всем таким решениям сестра приняла его без долгих размышлений, импульсивно, каким бы правильным не оказался потом этот выбор.